Онколог Марина Белоцерковская фигурирует сразу в трех трагических историях пациентов частной клиники Odrex: бизнесмена Аднана Кивана, Игоря Мелая и отца Кристины Тоткайло. Какие методы лечения могла предпочитать онколог и что общего в трех историях, выясняет УНН.
Как рассказали семьи умерших в документальном фильме "Осиное гнездо", во всех трех историях прослеживается похожий сценарий. В клинике им давали надежду на выздоровление и продолжение лечения даже тогда, когда состояние больных существенно ухудшалось. Несмотря на осложнения и общее истощение пациентов, онколог, как утверждают семьи, продолжала агрессивную химиотерапию.
Смерть бизнесмена Аднана Кивана
Марина Белоцерковская была его онкологом в клинике Odrex. Сейчас она вместе с хирургом Виталием Русаковым является обвиняемой по уголовному делу по ч. 1 ст. 140 Уголовного кодекса Украины — ненадлежащее исполнение профессиональных обязанностей медицинским работником.
По версии следствия, после проведенной операции врачи могли не назначить Кивану необходимую антибактериальную терапию и ненадлежащим образом отреагировать на послеоперационные осложнения. Согласно выводам судебно-медицинской экспертизы, это могло привести к развитию сепсиса и смерти пациента. Обвиняемые своей вины не признают.
Для привлечения медика к уголовной ответственности суд должен установить, были ли нарушены профессиональные стандарты и существовала ли прямая причинно-следственная связь между конкретными действиями или бездействием врача и смертью пациента.
Именно поэтому ключевым этапом этого дела является исследование медицинской документации, экспертиз и других доказательств. Обстоятельства лечения Кивана и действия его врачей теперь должны получить оценку непосредственно в судебном процессе.
Смерть моряка Игоря Мелая
Вдова Ольга Мелай рассказала, что ее муж был одним из последних пациентов Белоцерковской перед ее увольнением из Odrex в мае 2025 года. По словам женщины, сначала она воспринимала готовность онколога продолжать лечение как шанс спасти мужа. Однако уже после его смерти, изучая медицинские документы и проведенные манипуляции, она начала задаваться вопросами о целесообразности агрессивного лечения. Она считает, что на одном из этапов состояние мужа было крайне тяжелым: около месяца он почти не двигался и не питался самостоятельно. Однако Игорю Мелаю продолжали проводить химиотерапию. Ольга Мелай убеждена, что от семьи могли скрыть реальное состояние здоровья больного.
Отдельно она обращает внимание на обстоятельства хирургического вмешательства, после которого Игорь Мелай оказался в реанимации. Мужчине предложили установить специальный порт для введения препаратов. По словам Ольги, семье процедуру представили как малоинвазивную и не несущую значительных рисков. Однако после операции мужчину перевели в отделение интенсивной терапии.
"Спрашиваю: "Где муж?" В реанимации. Дежурный анестезиолог говорит мне, что состояние критическое. До утра он не доживет", — рассказывает Ольга Мелай в документальном фильме.
По ее словам, в первые сутки после вмешательства из грудной клетки мужчины откачали около пяти литров жидкости, а следующие трое суток он находился на искусственной вентиляции легких. Лечение химиотерапией продолжили.
После смерти мужа Ольга Мелай обратилась в Министерство здравоохранения Украины из-за расхождений в медицинской документации. По ее словам, в выписках практически отсутствует информация о самой операции по установке порта и ее последствиях.
Она также утверждает, что перед вмешательством подписывала информированное согласие на операцию под местной анестезией, тогда как в копии документа, которая впоследствии была предоставлена клиникой суду, уже указывалась внутривенная анестезия. Отличается, по словам вдовы, и описание характера самой операции: вмешательство, которое планировалось заранее, в документах клиники впоследствии якобы было указано как неотложное.
В своей жалобе она просит провести клинико-экспертную оценку лечения мужа, проверить соблюдение клиникой лицензионных условий, исследовать медицинскую документацию и записи в электронной системе здравоохранения eHealth.
По заявлению Ольги Мелай также открыто уголовное производство, которое касается, в частности, обстоятельств операции и медицинских манипуляций, проведённых её мужу. В общей сложности семья потратила на его лечение около 50 тыс. долларов.
Смерть отца Кристины Тоткайло
В августе 2024 года отцу Кристины Тоткайло диагностировали онкологическое заболевание. Сначала семья обратилась за помощью в киевскую больницу «Феофания». Как рассказала Кристина, после консилиума врачи решили, что агрессивная химиотерапия в состоянии её отца может быть слишком опасной. На консилиуме присутствовал хирург Игорь Белоцерковский. Он предложил семье обратиться в одесскую клинику Odrex, где работала его жена — онколог Марина Белоцерковская.
В Odrex пациенту назначили пятидневный курс химиотерапии. Кристина вспоминает, что семье обещали сохранить отцу гортань и голос. Также мужчине установили гастростому для питания.
По словам Кристины, она неоднократно просила медиков осматривать гастростому и менять повязки, однако надлежащего ухода, по её мнению, не было. Перед выпиской выяснилось, что в области гастростомы образовалось отверстие, через которое вытекало содержимое желудка.
После возвращения семьи в Киев состояние мужчины резко ухудшилось. Кристина рассказывает, что у отца начали отказывать почки, появились поражения в ротовой полости. Когда она сообщила об ухудшении состояния отца лечащему онкологу Марине Белоцерковской, то услышала только, что у неё выходной.
Кроме того, Кристина указывает на несоответствие между записями в медицинской документации и процедурами, которые фактически проводили её отцу. Общая стоимость лечения в Odrex составила более 250 тыс. гривен.
Вместо выводов
Нельзя автоматически ставить знак равенства между смертью тяжёлого онкологического пациента и врачебной ошибкой. Точно так же нельзя делать вывод о профессиональной ответственности медика только со слов родственников. Однако в трёх разных историях повторяется одно имя — онколог Марина Белоцерковская.
И повторяются вопросы семей: насколько оправданными были решения об агрессивном лечении, получали ли пациенты и их близкие полную информацию о рисках, какой была реакция на резкое ухудшение состояния и не была ли подделана медицинская документация? По меньшей мере в одной из этих историй ответы на такие вопросы уже ищет суд.